Коллекционер жизни Поделиться
Мир без китов
В Череповце собираются возродить памятник Сталину.
Некогда я бывал в этом городе и видел предыдущий монумент усатому вождю, низвергнутый, распростертый возле реки Шексны.
Нынешнюю скульптуру пророчат и аттестуют чуть ли не крупнейшей в истории, тогдашняя тоже была громадна, смахивала на тушу выброшенного на берег кита.
Что касается народного почитания или сожаления об утрате монументального шедевра, примет особого пиетета или чрезмерной скорби я не заметил: на тулове, как на неудобной негладкой скамейке, усаживались пришедшие в выходные дни погреться на солнышке и искупаться семьи с детьми, о нос (внушительных размеров) облупливали яйца, раскладывали на животе и груди опрокинутого гиганта обычный в таких случаях провиант…
Возможно, то был дурной пример воспитания и неуважения к славному сыну отечества и отцу народов, но ведь и призывать подрастающее и уходящее поколения равняться на свежеразоблаченного Хрущевым тирана было странно.
Куда делась та символическая фигура? Говорили, ее закопали в том речном песке. Согласно другой версии, увезли и закопали поодаль. Если так, проще бы отрыть, чем отливать или вытесывать новую.
Кто заслужил памятник?
Мой давний товарищ Геннадий Алифанов (выпускник филфака) некоторое время курировал в горкоме партии объекты столичной монументальной пропаганды (сие ленинское поименование всяческих скульптурных форм, украшающих мегаполис, долгое время бытовало в официальном обиходе) и рассказывал мне о дискуссиях, возникавших при обсуждении проектов будущих статуй. Памятник Юрию Гагарину, согласно замыслу скульптора, предполагалось поставить посреди проезжей части Ленинского проспекта, машины должны были обтекать его с обеих сторон. Перед окончательным утверждением макета слово взял первый секретарь МГК КПСС Виктор Гришин. Ход его мыслей выдает в нем не только крупного государственного и политического лидера, но и поражает масштабностью предвидения и простой житейской сметкой.
— Что если по проспекту направятся колонны танков? — предположил он. — У них будет украдено время и пространство для маневра!
И монумент водрузили в сторонке.
Попытка постичь Сальери
Яков Костюковский, автор сценариев «Кавказской пленницы» и «Операции «Ы» рассказывал мне, что приходил в композиторский дом в Камергерском, где проживал и Никита Богословский. Прокофьев обитал этажом ниже. Костюковский и его соавтор Владлен Бахнов поднимались к Богословскому, Сергей Сергеевич стоял на лестнице в пижаме и спрашивал их:
— К Богословскому?
— Да, пишем с ним песни.
— Не надо к нему ходить, — говорил Прокофьев, — пойдемте лучше ко мне. Я, правда, не пишу песен. Но не напишу и ничего другого в соответствующие органы.
Похороны Сергея Прокофьева, как известно, были скомканы, он умер в один день со Сталиным, который удостоился пышного погребения и возлежания в Мавзолее (правда, недолгого), множества монументов (тоже недолговечных) по всей стране. Затем число их заметно убавилось. Сегодня они появляются боязливо, окраинно и не вполне уверены в своих правах, а памятник Прокофьеву в Камергерском чувствует себя законно уместным, шагает, направляясь к памятнику Чехову, чтобы обсудить вечные темы и проблемы искусства.
Высшая награда
Поразительные разговоры происходили в «Литгазете» эпохи Александра Чаковского! Натыкаясь в завалах бумаг на листки своих записей той поры, невольно вздрагиваю, столь насущно и каждый раз неизменно своевременно отвечают они на мои повзрослевшие вопросы и соответствуют моим повзрослевшим мыслям.
Приведу несколько эпизодов, называя не все имена участников задушевных бесед, чтобы не получился поклеп на умерших и доносительство задним числом.
— Пишите для себя и ни для кого больше, — наставлял меня, начинающего журналиста, Артур Сергеевич (Арташес Саркисович) Тертерян, замглавного редактора, мудрец из мудрецов, прошедший Великую Отечественную с первого до последнего дня, вступивший в нее рядовым, а закончивший подполковником. — Бог подарил вам это сладкое мучение. Минуты радости, которую испытываете, что-то накарябав, и есть высшая награда. Немногие способны чувствовать подобное. Может, инстинктивно дикари догадываются, что не принадлежат к тем, которые возвышаются над плавающим дерьмом, как островки в Полинезии, но ощутить восторг созидания им не дано, за это и ненавидят. Ведь сами-то они постоянно на четвереньках — на своих государственных дачах, а на четвереньках, в персональной или личной машине, а на четвереньках… Но возникнет горстка родственных вам душ, они будут опорой… Да и в прошлом отыщете поддержку.
В тот же вечер я убедился в правильности его слов. Я маялся, ни за что не мог взяться, короткие приступы бессильной, как ревность, ярости перемежались тягостной тоской, даже мысли о смерти воспринимались приглушенно. Я взял с полки томик «Выбранных мест…» Гоголя и погрузился в созвучное мне одиночество… Снизошло успокоение.
Гость из Африки
На своем поэтическом вечере Игорь Губерман со смехом вспоминал, что ему приходилось сочинять за других — тех, кто числился писателями. Может, для него это и в самом деле была забава, но мне черновой, негритянский труд после опыта работы в «ЛГ» не казался веселым. Проверкой на профессиональную прочность при приеме в «ЛГ» — помимо нескольких литературно-критических статей, которые я напечатал, — было задание: создать казенную первополосную публикацию о коммунистическом субботнике — за подписью Виктора Тельпугова, по тем временам крупной фигуры в союзе писательских иерархий: он был председатель ревизионной комиссии Литфонда. О литературных его успехах лучше всего говорит четверостишие, которое любил повторять заведующий отделом русской литературы «ЛГ» Федор Чапчахов: «Здравствуй, Витя Тельпугов. Что ты сделал для веков? Что я сделал для веков? Воспевал большевиков».
Нижеприведенный разговор происходил после отвратительного, ставшего кулуарно известным, но замалчиваемого прессой случая надругательства над женщиной в одной из советских республик.
— Ты бы ведь никогда не влез в чужую квартиру, — говорил Паша Ульяшов Володе Коркину. — Потому что у тебя убеждения, идеалы, система нравственных ценностей.
— Не уверен, — отвечал Володя Коркин (один из самых светлых людей редакции, несостоявшийся детский поэт, сам наивный, как ребенок, не умеющий пить и напивающийся, глотающий чашку за чашкой крепчайший кофе и хватающийся при этом за сердце, вскоре безвременно умерший). — Сегодня не залезу. И плюну в лицо тому, кто скажет, что я на такое способен. Но в другой ситуации, может, и залезу. Каждый из нас по-своему лжет. Вот я статью за Вадима Кожевникова накропал. О Толстом. Автору, мнимому автору, понравилось. А ведь знаем — и он, и я — лжем ради некой мифической гладкости, общего благоденствия». Что понимать под «счастьем»? Для меня оно одно, для тебя — другое.
— У нас разговор конкретный, — сказал Павел.
— Изнасиловать, конечно, не смог бы, — сказал Коркин.
— Не просто изнасиловать, а поиздеваться и подло все рассчитать, скрыться… Воспользоваться доверчивостью и беспомощностью…
— Понимаю, это изнасилование могло в любой республике произойти, — сказал я. — Но сейчас мне в эту республику ехать, а уже заранее не хочу там ни с кем встречаться. И их ведущего писателя с брезгливостью воспринимаю.
— Все они одной закваски, — сказал Коркин. — Мне внушают: «Ты и они — одинаковые». Ни черта подобного! Вот реальный случай. В ресторане гость из Африки подходит к столику, за которым сидят наши девушки и наш парень, и приглашает девушку на танец. Она отказывается. Он хватает ее за руку, тащит. Парень сидит, боится шевельнуться, боится слово вымолвить и заступиться: согласно пропагандистской кальке, это чернокожий друг, как же его обидеть? И тут подходит другой парень, снимает ботинок и хрясь ботинком наглеца по роже. Шум, гам, милиция. Схватили смельчака. Кто такой? Оказалось, американец. Мы боимся подонков-насильников по национальному признаку обидеть, мы на дружбу нацелены, а они нам в лицо плюют. А вот американец знает, как с ними обращаться.
— Наша пропаганда говорит исключительно о материальной стороне бытия, — сказал Паша. — Какую газету ни открой: перевыполнили план, станет больше товаров… Я не о том, что это брехня. А о том, что ни слова о нравственности. Вместо этого — псевдокрасивости. А их газету открой — ведь не пишут же: «Лучше стали работать труженики заводов Форда». Кому какое до этого дело? В порядке вещей, что работают лучше, а не хуже, иначе бы поувольняли… А у нас подают как подвиг…
О Шолохове
— Чует сердце: умрет в воскресенье. Да еще вечером. И придется весь понедельник, чтоб оперативно поставить некролог в номер, сломя голову метаться меж газетой и Союзом писателей, обзванивать классиков, заказывать отклики и сочинять проникновенные слова прощания… Обязательно такую подлянку кинет…
— Это когда еще будет, — отмахнулся я.
— В течение ближайших трех месяцев. Гарантирую. Я же видел его, был у него в станице: на ладан дышит.
Памятник Шолохову планировали установить на Зубовской площади (там, где позже выросла Счетная палата), саму площадь тоже собирались переименовать в его честь. Не произошло. Шолохов выгребает в лодке на Гоголевском бульваре (у него была квартира неподалеку), среди омываемых водой лошадиных голов, они напоминают еще и о стихотворении Бориса Слуцкого про лошадей, оказавшихся в океане после кораблекрушения.
