Психолог Зорина назвала признаки ПТРС у вернувшихся СВО бойцов Поделиться
Согласно официальной статистике, у каждого пятого военнослужащего, который возвращается из зоны специальной военной операции, наблюдаются признаки посттравматического стрессового расстройства. Как говорит психолог София Зорина, ПТСР — это такое же ранение, как контузия или осколочное.
Только оно не на теле, а в нейронных связях. И лечить его нужно с помощью специалистов. О случаях из своей практики и о том, чем на самом деле опасно ПТСР, она рассказала «МК».
Почему жужжание убивает покой
— Город живет своей привычной жизнью: курьеры ездят на самокатах, люди стоят в очереди за кофе, строят планы на выходные, — рассказывает психолог София Зорина. — А где-то в спальном районе в обычной квартире взрослый мужчина вздрагивает от звука работающего пылесоса так, будто над головой просвистел FPV-дрон. Посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) — это не слабость и не дурной характер. Это изнурительная работа мозга по выживанию, которая не прекращается даже в полной безопасности.
Как говорит наша собеседница, в ее практике есть несколько случаев, которые объединяет один физический симптом — патологическая реакция на жужжащие и гудящие звуки бытовых приборов. Мозг бойца привык мгновенно идентифицировать угрозу. На фронте звук винтов дрона означает одно — сейчас прилетит.
— История первая: Алексей, 35 лет, штурмовик. Дома, на третий день после возвращения с СВО, жена решила сделать смузи. Включила блендер. Она не успела понять, что произошло: мужчина с криком «ложись!» рухнул на пол, утягивая ее за собой, разбив колено об угол стола и перепугав детей. Потом Алексей сидел в ванной и час курил, испытывая не физическую боль от ушиба, а жгучее, липкое чувство стыда. С точки зрения клинической картины ПТСР мы видим здесь классическую интрузию (вторжение), когда звуковой триггер мгновенно переносит человека в травматическую ситуацию, минуя сознание.
Как говорит София, тело реагирует раньше, чем мозг успевает сказать: «Это просто кухня, это просто жена». Стыд в таких случаях — мощнейший вторичный фактор, который заставляет ветерана замыкаться в себе еще сильнее.
— История вторая: Игорь, оператор БПЛА. Говорит, что дома все нормально, «крыша на месте». Но признается, что, когда сосед по даче включает триммер или газонокосилку, он ловит себя на том, что уже сжал кулаки и присел на корточки за машиной. «Я внутри себя падаю на землю, просто снаружи держусь», — описывает он свое состояние. Это избегание (avoidance) и гипербдительность.
Как говорит психолог, в отличие от Алексея у Игоря хватает волевого ресурса блокировать физическое падение, но цена этого блокирования — колоссальное внутреннее напряжение и скачок давления. Вечером после такого «боя с травой» он чувствует себя выжатым, как после суток на дежурстве.
«Можно мусор вынести?»
По словам Софии, одно из самых тяжелых испытаний для вернувшихся из зоны боевых действий — это контраст между миром, где ты нужен и все понятно, и миром, где ты словно стал невидимкой.
— История третья: Денис, сапер, который признается: «Ты смотришь на это спокойное небо, на эти клубы, где мужики в костюмах смеются. А у тебя внутри счетчик: там сейчас пацаны пятый год без отпуска, в грязи. И ты думаешь: какое право я имею радоваться? Лучше я просто лягу и не буду ничего чувствовать». Это проявление депрессивного спектра ПТСР и так называемого синдрома выжившего (survivor's guilt).
Как говорит психолог, желание «лечь и лежать» — это не лень. Это эмоциональная анестезия и попытка спрятаться от стимулов, которые требуют радости и вовлеченности.
— И тут супруга Дениса, измотанная его апатией, роняет бытовую фразу: «Ты весь день лежишь, можно хотя бы мусор вынести?» Для Дениса эта просьба становится последней каплей. Ему хочется заорать: «Я полгода выносил мины, чтобы выжить, какой мусор?!» Происходит взрыв или, наоборот, еще более глубокая изоляция.
По словам Софии, проблема в том, что бытовая коммуникация разрушена. Жена говорит о быте, а ветеран слышит «ты никчемен в мирной жизни». Здесь критически важно объяснять семьям: у бойца в моменте нет ресурса даже на элементарный поход за хлебом, потому что его психика перегружена подавлением страхов и кошмаров.
Рюмка как анестезия
Как говорит психолог, самый коварный и социально одобряемый путь в пропасть начинается с радостной встречи.
— История четвертая: Михаил и «боевые сто грамм». Когда Михаил вернулся, семья, конечно, накрыла стол: с водочкой, с родными — святое дело, вернулся же! Пару дней отмечали с близкими, потом с друзьями, потом встретили сослуживца, которого комиссовали… Алкоголь на какое-то время действительно работает. Он притупляет гиперконтроль и позволяет заснуть без кошмаров. Но это ловушка. Исследования показывают, что у ветеранов боевых действий очень быстро формируется коморбидность — сочетание ПТСР и алкогольной зависимости.
По словам Софии, Михаил не заметил, как «фронтовые сто грамм» перестали быть ритуалом и стали необходимостью. Сначала пиво вечером «для сна», потом рюмка водки, чтобы заглушить тяжелые воспоминания, всплывающие в тишине.
— Через год он уже не может не пить каждый день. Он не алкоголик в классическом понимании — он использует алкоголь как лекарство от невыносимой душевной боли. Но с точки зрения медицины и психиатрии без комплексной терапии (психотерапия + иногда медикаменты) ПТСР не лечится алкоголем, оно лишь переходит в хроническую, взрывоопасную форму.
Бессонный город
Как говорит психолог, среди симптомов, которые сами ветераны называют самыми изматывающими, лидируют два: сон и гнев. И они напрямую связаны между собой.
— Зона боевых действий — это то место, где твоя жизнь находится в опасности каждую секунду. Психиатры знают: наша нервная система способна выдержать около трех месяцев интенсивного боевого стресса без критических поломок. Но когда человек находится в зоне СВО полгода, год и более, происходит глубинная перенастройка базовых биологических механизмов. Мозг перестает различать понятия «спать» и «дежурить».
По словам Софии, в ее практике нарушение сна у ветеранов СВО — это визитная карточка ПТСР, которая появляется первой и которую крайне сложно отследить близким.
— Вернувшиеся с СВО ребята описывают сложности с засыпанием так: тишина безопасной квартиры оказывается громче обстрела. Тишина не дает информации, мозг начинает искать угрозу. Уснуть получается только через 2–3 часа ментальной борьбы с самим собой. Человек лежит с закрытыми глазами, но его сознание продолжает сканировать периметр. Бойцов мучают ночные пробуждения. Срабатывают не только звуки (хлопнула дверь подъезда — подрыв), но и телесные реакции. Человек просыпается от того, что сердце колотится с бешеной скоростью, хотя ничего не приснилось. Или его бросает в жар и холодный пот.
Как говорит психолог, это называется вегетативная буря — организм по старой фронтовой привычке выбрасывает в кровь адреналин «на всякий случай».
— Ребята говорят о ранних подъемах. Это не привычка жаворонка, это изношенная нервная система, которая больше не умеет восстанавливаться в фазе глубокого сна. Здесь важно подчеркнуть медицинский факт: даже если гипотетически убрать все остальные проявления ПТСР (страхи, кошмары), само по себе хроническое недосыпание такой интенсивности уже через полгода-год гарантированно разрушает сердечно-сосудистую систему, когнитивные способности и психику человека.
По словам Софии, это замкнутый круг: не сплю — злюсь — не могу расслабиться — опять не сплю.
Антон и парень с гитарой
Как говорит психолог, второй по популярности симптом, который отмечали парни, когда они разговаривали начистоту, — это повышенная раздражительность, переходящая в глухую фоновую агрессию.
— История пятая: Антон и уличный музыкант. Мы сидим с Антоном в кофейне на открытой веранде. Он вернулся из командировки считаные дни назад. Внешне спокоен, пьет крепкий кофе. Неподалеку уличный музыкант выступает перед толпой. Кто-то с улыбкой проходит мимо, кто-то остановился, слушает, хлопает. Я наблюдаю за Антоном — замечаю, как напрягаются его плечи. Антон видит мой взгляд и объясняет с кривой усмешкой, как будто извиняясь за свое раздражение: «Я же все понимаю головой: парень талантливый, работает. Но внутри у меня поднимается волна. Хочется подойти и ударить. Бесит все: его волосы, его дурацкие штаны, а главное — громкость. Зачем он так орет? Там, где я был, громкие звуки означают, что надо бежать или стрелять».
Потом, как рассказывает София, Антон, сбавляя тон, признается, что не ударит. В нем есть предохранитель, воспитание, понимание, что парень с гитарой не виноват. Но отмечает агрессию, сравнивает себя с закипающим чайником, говорит, что раньше он таким не был. Был спокойным, веселым.
— С точки зрения клинической картины это симптом повышенной возбудимости (гиперараузал). Нервная система Антона долгое время работала в режиме «бей или беги». Гормональный фон (кортизол, адреналин) зашкаливает. Теперь любой раздражитель, особенно громкий звук или демонстративное, с точки зрения бойца, «беззаботное» поведение, воспринимается как угроза порядку и безопасности. Это не жестокость и не испорченность характера. Это биологическая адаптация к военным действиям, которая в мирной жизни стала дезадаптацией.
Как говорит психолог, это состояние очень выматывает.
— Человек тратит колоссальный ресурс на то, чтобы не сорваться, не нагрубить жене, не ударить гитариста. И к вечеру этот ресурс заканчивается, оставляя только опустошение и чувство вины за то, что ты «стал таким психом».
По словам Софии, описанные случаи не единичные.
— Это типичные проявления посттравматического стрессового расстройства — тяжелого психического состояния, возникающего в результате пережитой травматической ситуации, выходящей за рамки обычного человеческого опыта. Война в этом смысле является самым мощным катализатором.
Психолог перечисляет признаки ПТСР, которые должны насторожить самого бойца и его близких.
— Первое — это навязчивые воспоминания о прошлом и флешбэки, когда человек будто заново переживает событие, реагируя телом и эмоциями на триггер (звук, запах, картинку). Второе — это избегание. Стремление уйти от любых напоминаний о травме, потеря интереса к жизни, эмоциональная отстраненность от близких. Третье — гипервозбуждение. Нарушения сна, вспышки гнева, постоянная настороженность, вздрагивание от резких звуков. Четвертое — негативные изменения в настроении и мышлении. Чувство вины («синдром выжившего»), ощущение, что тебя никто не понимает, стойкое снижение настроения.
София объясняет, почему опасно игнорировать посттравматическое стрессовое расстройство.
— ПТСР — это не слабость характера. Это поломка механизма обработки страха в мозге. В норме после стресса психика восстанавливается. При ПТСР она «застревает» в моменте опасности. Расстройство имеет тенденцию к прогрессированию и хронификации. Если не вмешаться, то бессонница изматывает нервную систему, приводя к физическим болезням (гипертонии, инфарктам). Раздражительность разрушает семьи и социальные связи. Ветеран остается в изоляции, один на один со своей болью.
Также, как говорит психолог, высок риск развития алкогольной или наркотической зависимости как способа самолечения. На фоне хронического ПТСР резко возрастает риск суицидального поведения. И тут, конечно, важно обращаться за помощью, а не ждать, что «пройдет само».
— Главная ловушка ПТСР — убеждение человека, что он должен справиться сам. «Я же мужик, я воевал, а тут к психологу пойду?» Своевременное обращение позволяет снять остроту симптомов и вернуть контроль над сном и гневом, предотвратить распад семьи и потерю работы, научить психику заново жить в безопасной среде.
Как говорит психолог, важно понимать: обращение за помощью — это не признание себя «психом», а проявление силы и ответственности за свое будущее и будущее своих близких.
— Ребята сделали свою работу в зоне СВО. Наша работа здесь — дать им время, понимание и профессиональную поддержку, чтобы жужжание блендера снова стало просто жужжанием блендера, а мирное небо над головой перестало быть причиной для гнева и тоски.
