Поделиться
Наш товарищ Андрей ЯХОНТОВ встречает весомую дату. В далеком 1969-м, студентом журфака, он принес в «Московский комсомолец» свою первую заметку о документальном фильме «Чукоккала», посвященном Корнею Ивановичу Чуковскому. Потом была «Литературная газета», работа в отделе русской литературы и во главе знаменитого сатирического «Клуба "12 стульев"» — оазиса насмешничества в несмешную пору подцензурной советской печати.
В начале 90-х вернулся к истокам, в родную гавань «МК», с тех пор ведет на наших страницах еженедельную авторскую рубрику.
Книги Андрея ЯХОНТОВА «Тени Дома литераторов», «Учебник Жизни для Дураков», «Теория Глупости», «Закройщик времени», «Дождик в крапинку», «Ловцы троллейбусов» и другие хорошо известны читателю. Его пьесы «Мир без китов», «Койка», «Люболь», «И эту дуру я любил!», «Женщина с прошлым», «Поход импотента на «Отелло» с успехом шли (и иногда возобновляются) на сценах российских театров, воплощенные звездными актерами.
Коллектив газеты сердечно приветствует нашего колумниста и желает ему хранить остроту пера и коллекционировать новые творческие свершения. Мы рады, что наш «коллекционер жизни» пребывает в прекрасной творческой форме. Доказательство — начатый буквально в эти дни роман «Пантеон», отрывок из которого предлагаем вашему вниманию. Действие произведения разворачивается в сумасшедшем доме специфической направленности.
Комета
В ту глухую осеннюю безлунно-беззвездную ночь, когда за стенами трехэтажного старинного особняка со стрельчатыми, забранными средневековыми тюремными решетками окнами и нахлобучкой надчердачного дощатого мезонина выл ветер, тревожно шумел облетающей листвой прибольничный парк, а куранты-ходики, водруженные на стену зала общих собраний потомственным часовщиком Петром Владимировичем Гринвичем, прострекотали-ударили двенадцать раз, фавориты бессонницы, элита «Дома пробуждения» — столь красивое поименование носила клиника неврозов в официальных документах — высыпали из своих апартаментов и приступили к тайной вечере и обсуждению возможных последствий вспышек внеземного происхождения, зафиксированных астронавтом Нилом Армстронгом. Нил Армстронг по прозвищу Луноход, вооруженный пиратской подзорной трубой, которую именовал телескопом, встревожил обитателей Пантеона неожиданным сообщением: из поля зрения обсерватории начисто исчез небосклон!
Помогавший Армстронгу в поиске пропавшей космической бездны диктатор Пол Пот предположил:
— Лазурный свод вознесся похожим на морскую медузу парашютным куполом в космическую бездну, либо — тяжелым театральным занавесом окутал землю.
— Грядут смута и заваруха! — предрек Кассандр, он же Лаврентий Берия, и плотнее запахнулся в тужурку обходчика железнодорожных путей Казанского вокзала, которую надевал, когда чувствовал пробуждение в себе деловитой энергичности министра транспорта Лазаря Кагановича.
Как бы в подтверждение его слов заполошно и простуженно закаркали вороны в парке.
— Грядет крах устоявшегося порядка, — высказал догадку писатель Гоголь, он мараковал над картой марсианских впадин и суэцких каналов Меркурия.
Нил Армстронг привык к каверзам инопланетян, пущенные ими кометы целили в него с детства, лишь в Пантеоне он обрел покой и защиту, потому встретил галактическую метаморфозу относительно спокойно.
— Главное: не путайте меня с полноводной египетской рекой и чернокожим джазменом, — обратился Армстронг-Луноход к собравшимся и пояснил: — Карета «скорой помощи» с проблесковыми маячками созвездий прибудет на помощь вовремя, она уже несется по бездорожью Млечного Пути и перечеркнула линию горизонта!
Востроносенькая Мария Магдалина, готовясь к зимним холодам, заштопывала теплые рейтузы и вязала плащаницу для постоянно мерзнущего даже поблизости от камина и масляного обогревателя Иисуса Христа, латать прорехи ей помогала полнотелая Мона Лиза, срисованная (утверждала она) с упитанной гражданской жены богатого страдавшего чревоугодием венецианского купца Шейлока да Винчи; Зигмунд Фрейд, закручивая свежесваренные макаронины в увесистые спирали спагетти, наглядно демонстрировал извращенные формы эротических вожделений; Карл Маркс №2 редактировал тезисы Генуэзской конференции; Карл Маркс №3 тосковал по сбежавшему из Пантеона Энгельсу №1; Миклухо Маклай паковал кофр для перевозки через границу подарков туземцам, кайзер Вильгельм советовал ему плыть не Босфором, а через Дарданеллы или обводными каналами Петербурга прямиком в Баренцево море или море Лаптевых и ударялся в сантименты: «Эх, брат Миклуха, видать, приперло на родимой сторонушке, если льнешь к пигмеям!»; Александр Пушкин в платье с оборочками и босоножках на высоком каблуке танцевала партию Одетты из «Лебединого озера», параллельно декламируя «Полтаву» и перелагая собственный поэтический шедевр пятистопным хореем; апостол Павел, обмакивая добытое в зоопарке розовое перо фламинго в пузырек симпатических фиолетовых не видимых фарисеям чернил, пересочинял послание к коринфянам.
Леонид Брежнев резался в крестики-нолики (поскольку подкидной дурак и домино не одобрялись) с Джоном Кеннеди, Фидель Кастро (в прошлом сварщик труб нефтепровода Помары–Уренгой–Ужгород–Ухта, а по совместительству кочегар котельной завода ж/б изделий в Капотне, смуглый от угольной пыли и копоти) соревновался с Львом Толстым в замерах штангенциркулем толщины волосков собственной бороды.
Очередь сразиться в пинг-понг с победителем российско-американского матча заняли Михаил Горбачев и Муссолини, выступавший арбитром состязания.
Братья-близнецы: одноглазый Моше Даян (докер из Глазго по прозвищу Семь Нянек, с повязкой, косо пересекавшей лицо, зрак ему выбили в драке моряки Лодзи) и адмирал Нельсон (он же недолгий командир крейсера «Кронштадт» Никодим Туземцев), досуже донимали святого равноапостольного князя Александра Невского:
— В кольчугах и латах легко добыть победу на льду, мы в кино видели: псы-рыцари камнем шли на дно под тяжестью доспехов, а попробуй воевать в раскаленных танках посреди песчаной бури и испепеляющей жары!
Никодим Туземцев, по окончании мореходки произведенный в капитаны второго ранга, а затем разжалованный в боцманы — во время учений на ядерном полигоне он нарушил устав ВМФ и не затонул (как предписано) вместе с получившим ракетную пробоину плавсредством, а дернул в драной тельняшке и без кителя, сверкая пятками, прочь с дырявой посудины, да еще и матросов за собой увлек, все вплавь невредимыми добрались до берега, — вставлял в правый глаз монокль, изъятый у старосты Грановитой палаты Антона Чехова, и скрипуче, как несмазанная телега, свербел:
— Утонуло больше, чем на «Титанике». Чего было ждать? Пока утянет на дно? Рыбы всплыло — видимо-невидимо, я расталкивал ладонями и плечами тонны сдохшей от радиации трески, греб, будто среди ледышек. Выбрался на берег в Северодвинске и заполз в ямку. Тех, кто не схоронился в буераках, отшвырнуло взрывной волной на много километров. Их сжигали, чтоб не загромождали берег. Собак, привязанных ради опыта к смотровым вышкам, опалило до голизны. Извели дичь и морскую фауну. А до взрывов, бывало, наугад пальнешь вверх — убитая птица падает. Слабо облученных отправили по госпиталям в угольных трюмах. Я, пока везли, стал чернее негра… С мамой в ЦДЛ.
Сомнамбулически блуждавший от одной группы полуночников к другой Николае Чаушеску дознавался у Наполеона:
— Ты провел последние годы на острове Елены, он назван в честь моей расстрелянной жены! Не с ней ли ты флиртовал?
Тезка Чаушеску Николас Мадуро подходил ко всем и каждому и, гулко ударяя себя кулаком в широкую волосатую грудь, видневшуюся в вырезе спортивной тужурки, уверял:
— К наркотрафику касательства не имею!
— Суд присяжных во главе с президентом Трампом решит, кто ты, и настоящий или липовый наркобарон! Или баран? — поднимал его на смех Сталин №4 (вышучивание окружающих было фирменной отличительной чертой поведения усатого вождя). — Объявят наркобароном, таким и войдешь в историю!
Эксперт апробации соевых и оползнево-селевых добавок в кондитерские изделия из пальмового масла Иван Калюжный ставил перед владельцем бензино-насосной автозаправочной станции Иваном Тугриковым-Тургеневым вопрос ребром:
— Почему в компоте главнее жидкость, а из варенья выуживают прежде всего ягодки?
Иуда хныкал:
— Было не выжить, не предав!
Апостол Павел возражал:
— Предательство не развеивает трудности, а усугубляет безвыходность.
Константин Станиславский, несгибаемый по причине разбитости черепа и окостенелости позвоночника (словно вытесанный из цельного бревна с завитком стружки на лбу), мешая апостолу Павлу творить апокрифические руны, впиякивался в беседу Иуды с сеятелем христовой веры:
— Вселенная бесконечна?
Апостол Павел (согласно пенсионному удостоверению — механизатор-тракторист Никанор Дмитриевич Большаков, он же — значащийся в другом пенсионном удостоверении кровельщиком-жестянщиком Савлом Неониловичем Кацем, он же — столяр-краснодеревщик Антон Кудрявцев), верный заветам Учителя, Которого во плоти не лицезрел, но наставлениям Коего свято следовал, в прошлом громивший церкви и грабивший монастыри (можно сказать, наследственно: его дед крушил в порыве революционного антирелигиозного ража иконостасы и сжигал лики архангелов ради пробуждения мира от дурманного фимиама поповщины, а потом, когда увидел, что образа неопалимы, уверовал и сделался неутомимым богомольцем, посетил едва ли не все известные ему православные скиты, принял постриг у самозваного батюшки, скрывавшегося в сибирских лесах), уклонялся от схоластических поминаний Вседержителя всуе, потому отвечал обтекаемо:
— Число галактик огромно…
— И в каждой свой бог? — шкодливо подначивал режиссер.
Апостол, скрежеща вставными керамическими зубами, стоически не поддавался гневу:
— Бог единый управляет всеми мирами!
— Зачем Ему тогда быть в трех лицах? — подлавливал его на противоречии и сатанински хохотал Станиславский. Родители.
Станиславский, Майкл Джексон, Моцарт
Станиславский (клеммы в его разбитой кирпичом голове иногда разъединялись, картина бытия представлялась ему асимметричной) платился за намерение (в бытность директором дорогобужского районного театра) обновить интерьер фойе и поменять старые развешанные там фотографии артистов на свеженькие. Солисты и солистки, казалось, должны были радоваться такой заботе об их имидже, а они, с пеной на губах, доказывали: пожелтевшие, покоробившиеся портреты десяти-двадцатилетней давности чудо как хороши — особенно ратовали за неизменность антуража пожилые примы. Станиславский-Сырцов-Бурбон, прозвище закрепилось за ним (и если бы речь шла о кукурузном виски!), стоял на своем: портретную галерею следует освежить, это закончилось плачевно — поздно вечером его шарахнули по кумполу кирпичом, Станиславский перестал отличать подмостки от кулис, бенефис от бельэтажа и бенуара, Мейерхольда от Михоэлса, Немировича от Данченко.
Пополамишеву удалось частично восстановить сочленение распаявшихся схем внутри разбитого чела, он назначил Станиславского заведовать масонской ложей пантеонного общества вольных поклонников Мельпомены.
— Кстати, не в связи ли с болезнью Дауна присвоено лондонской улице название Даунинг-стрит? — размышлял мечтавший сделаться конгрессменом палаты лордов Бернард Шоу. И косился при этом на студента уфологического колледжа Александра Гаврюшина, то бишь Иоганна Вольфганга Моцарта, который интересовался у диджея Джона Леннона (подлинное имя: Семен Леонидович Маракуев): «Где поблизости остановка экспресса на Зальцбург?»; после ссоры с продюсером Свидригайлычевым («Ты стяжал славу как аранжировщик и клипмейкер! Этим и занимайся!» — требовал от разносторонне одаренного Моцарта-Джексона-Гаврюшина наглый курирующий эстрадную отрасль менеджер-промоутер) композитор-уфолог загорелся мыслью выкрасть из логова хама-мецената певичку Неточку и повезти ее на родину Иоганна Вольфганга Амадея в Австрию.
Студент-недоучка Гаврюшин-Моцарт (он же певец Майкл Джексон, он же Иоганн Вольфганг, организатор венских рождественских балов и джазовых фестивалей в Джакарте, а параллельно, согласно просроченному паспорту, еще и воплотитель одной из ипостасей и разновидностей поэта Александра Блока), юноша с порывистыми манерами, вьющимися волосами, нервным лицом, часто моргавшими пытливыми глазами и угловатыми бровями, которые половинками разводных мостов взлетали вверх или прогибались провисшими гамачками, приписывал происхождение своих головных болей перенастройке мозжечка, производимой с бортов НЛО посланцами недосягаемых цивилизаций, — ради расширения диапазона улавливания исходящих от них сигналов, увиденные во сне картины далеких миров вели его от озарения к озарению: люди — модели радиоприемников, репродукторов, ретрансляторов, настроенных на разные волны, но одинаково чутко воспринимающие музыкальные позывные.
Крез №1
Рожденный в Эльзасе и говоривший с немецким акцентом Дантес, мечтавший стать многоруким индийским божеством Шивой, не допущенный пока к сдаче экзаменов на принадлежность божественному сонму, сбивал эту настройку вздорными наветами: де притязания выскочки Моцарта-Джексона на первенство в хит-парадах истощают и без того не многомиллионную пантеонную казну, за разбазаривание которой также несет ответственность сгорбленный гнетом финансовых проблем Крез №1, некогда садовник Ливадийского ботанического сада, а параллельно — смотритель Алуштинского океанариума, теперь обихаживатель розария зимнего сада Пантеона (скрещивая луговую овсяницу с грядочным сельдереем, он еще и Мичуриным пробовал стать!), обычно занимавшийся переучетом своих несметных сокровищ — ореховых скорлупок, преимущественно фисташковых, но попадались фундуковые и грецкие.
«Играет в скорлупки, наперсточник, махинирует и комбинирует!» — в пандан французу-эльзасцу наскакивал на Креза №1 и наушничал всем и каждому, в том числе Пополамишеву, аргентинский революционер Че Гевара. Сейчас товарищ Че выяснял у Папы Римского Павла Иоанна Второго Франциска:
— На погоду влияние Бога распространяется?
— С погодой всюду кризис и дефицит, и в России, и в Туманном Альбионе, — заверял Иоанн Франциск, тоже критик расточительного Креза, хотя раньше они партнерствовали при закупке ценных бумаг денежно-вещевых лотерей.
Крез реагировал на кляузы болезненно, ибо переживал катарсис: до того, как обратился в Пантеон с просьбой о приюте, он возжаждал удвоить, а то и утроить свой капитал (притом что на протяжении долгой работы ботаником был к деньгам индифферентен). Скромные свои сбережения пустил на приобретение всевозможных лотерейных билетов, запасался широко в кассах промтоварных и продуктовых магазинов, ходил с наволочкой — от одной торговой точки к другой, вычеркивал бессчетное количество комбинаций цифр, потирал руки, предвкушая гигантский выигрыш, подмигивал сам себе: «Проверим, сколь честны устроители джек-пота!».
В день тиража, с надменностью удачливого биржевика, сел подсчитывать барыш. Даже когда огромные стаи билетов перекочевали в мусорную корзину и валялись на полу дохлыми измятыми голубями со свернутыми шеями, а в руке осталась стопочка толщиною в дамский веер, не терял самообладания. Увы, разжился двумя байковыми одеялами и пуховым оренбургским платком. После этого удара похудел и почернел, как если бы шарахнуло тяжелейшее потрясение (да так оно и было).
Почему злосчастие постигло именно его? Этим вопросом он задавался денно и нощно.
Живя в мире громадного множества городов, домов, колонн, национальностей, Крез №1 неизменно поражался безусловной единственности всего сущего: даже копеечная монета, хотя таких монет отчеканены миллионы, даже рублевая купюра, хотя печатный станок наштамповал их груды, существует в единственном числе…
— В розариях сотни тысяч роз, в мире десятки тысяч розариев, но каждый цветок наделен лишь ему присущим ароматом, пестиком, шипами, пыльцой! — не умел он совместить понятия единичности и множественности. — Один-одинешенек храм Христа Спасителя (хотя скопирован с бывшего и разрушенного), одна-единственная станция метро «Кропоткинская», выложенная мрамором, отколупнутым с прежнего разметанного храма, и анархист Кропоткин единствен, его не существовало до его рождения и не быть ему повторенным после смерти, — Крез не мог выразить закавыку мучащего противоречия (а попутно наставлял чуждого заразе цифровизации Михайлу Ломоносова): — Единица — катастрофически одинока! Плохо быть одному, недаром говорят: один, как перст, хотя пальцев на руках и ногах два десятка. Цифра «пять» тривиальна. Эдакий прилежный розовощекий школяр-отличник, зубрила, огорчающийся, если учитель ставит ему балл ниже «пятерки». «Тройка» — для двоечника — предел мечтаний, манна небесная, за «тройку» в дневнике хоть и прочтут нотацию, но сильно журить не станут. А птица-тройка в упряжи? Нет ей равных даже среди «Роллс-Ройсов»! А тройной одеколон? В сказках чудеса повторяются трижды — исполняются три желания, три девицы прядут, сидя у окна вечерком в ожидании царевича… Стоящая между «тройкой» и «пятеркой» «четверка» — довольная собой посредственность. «Десять» слишком круглы и такие же лощеные, как «пять», умноженные на два. «Мне пяток яиц, десяток яиц, два яблочка взвесьте». Обывательские числа! «Шесть» — не слишком заметны, если не в составе 666. «Шестеркой» вообще пользуются крайне редко. Ну, скажешь: «полдюжины» — куда ни шло. А шесть яиц не просят — жуть как странно прозвучало бы. «Восемь», «девять» — промежуточные, болтаются между надоедливыми «пятью» и «десятью», в кои-то веки вспомнишь о них. «Семь» — магия. «Семнадцать» — идеал. Не претендует быть первой, вперед не лезет. Среди всех прихвостней, что после десяти, — одиннадцати, двенадцати, тринадцати (странно, почему ей приписывают несчастливость), с «четырнадцати» до «девятнадцати» — «семнадцать» обладают самым большим достоинством… Во всяком случае, не затасканы.
— Счастье быть единственным! — возглашал не спавший ни днем, ни ночью студент-уфолог Александр Гаврюшин (он же Моцарт и Майкл Джексон в одном объединявшем их теле), державший пантеонцев в курсе лихорадившей город стычки площадных, уличных и кладбищенских памятников. — По какому праву множатся каменно-гипсовые, медные и комбинированные поделки в культурном поле древнего города и на его обочинах? — горячился Гаврюшин. — Повылезали как грибы после дождя Александры Сергеевичи — на Арбате, где он пошло обнимает жену за неестественно узкую талию, и напротив храма, где они обвенчались себе на беду, эта карамельная композиция венчает собой фонтан. Будто собрались купаться. Еще один махонький Пушкин, такой махонький, что может проскользнуть в любую щель, толчется, будто подаяние выпрашивает, возле Спасо-хауса, на Собачьей площадке. Думаете, случайно там примостился? Нет, хочет бежать подальше от обилия своих бездарных изваяний. Неудивительно, что эти с позволения сказать монументы дерутся между собой! — бил в набат Гаврюшин. — И не только из-за уровня эстетического воплощения. Вопрос глубже: с какой стати в чью-то честь воздвигают скульптуру, а кому-то не ставят? Увековечивают или предают забвению?
Майклу Иоганну крепко доставалось от обличаемых им чучел (а также тех, кто надеялся со временем обзавестись таковыми): Питера Брука, Тины Тернер и Рея Чарльза. При знакомстве с Гаврюшиным Пополамишев предположил: студент фантазирует, что памятники гоняются за ним, но вскоре убедился: Гаврюшина впрямь преследуют, за ним охотятся-выслеживают под покровом темноты (а утром возвращаются на постаменты) — не Ломоносов и Герцен, не Бунин и не Огарев, а проклюнувшиеся в периферийных заводских дворах и в спальных районах мегаполиса наспех сляпанные идолы-уродцы.
Обычно Александр Гаврюшин (то бишь поэт Александр Блок и Моцарт в одном ничуть не похожем ни на одного из них лице), взъерошенный, в расстегнутой поддевке, бродил по коридорам Пантеона и (если был в скверном настроении) бормотал под нос призывы к свержению унифицированно однотипных памятников, либо (если пребывал в веселии) мурлыкал мелодии своих шлягеров, но после того, как увидел Неточку, чувства перемешались и были только о ней, он впадал в минор, воспарял, переживая драму неясно какой — безответной или (случаются ведь счастливые повороты?) взаимной — влюбленности…
