Европейские фермеры протестуют против аграрной реформы и сокращения скота Поделиться
Весной 2026 года в Нидерландах продолжалась одна из самых масштабных аграрных реформ в Европе: государство выкупает мелкие фермерские хозяйства у фермеров для снижения выбросов азота. Фермеры больше не нужны.
Фото: Axel Hindemith, CC BY-SA 3.0,/commons.wikimedia.org
тестовый баннер под заглавное изображение
На программу выделены десятки миллиардов евро. На фоне этого по всей Европе — от Франции до Германии — не утихают фермерские протесты: перекрытые трассы, колонны тракторов, требования пересмотра экологической политики. Однако курс ЕС остаётся прежним — сокращение животноводства и ужесточение норм содержание домашнего скота.
Фермеров утилизируют
В Нидерландах подавляющее большинство телят отлучают от матерей в течение двенадцати часов — не потому что так лучше для животного, а потому что молоко должно идти не телёнку, а на молочный завод. Одни из этих телят потом станут молочными коровами, другие отправятся на убой. Это не жестокость как исключение, а норма, встроенная в систему.
На органической ферме 41-летнего Тима Моерманса в Оосткапелле всё устроено иначе. Там телёнок остаётся с матерью три месяца — чтобы всё шло так, как идёт в природе. Натурально. Без ускорения и насилия, продиктованного рыночной экономикой.
Свиньям здесь не отрезают хвосты — в отличие от обычных свиноферм. Просто потому, что у них есть жизненное пространство. Они могут спокойно валяться в грязи. В условиях скученности свиньи изуродовали бы хвосты друг друга — и это не «аномалия», а прямое следствие того, как они живут. Когда среду обитания меняют — поведение животных меняется вместе с ней. Эти свиньи всё равно пойдут на колбасу, но проживут вдвое дольше стандартного рыночного срока — целых восемь месяцев — и проживут эту жизнь гораздо комфортнее.
Но таких хозяйств — меньшинство.
Всего 4,6 процента сельскохозяйственных земель Нидерландов используются для органического земледелия и животноводства, как отмечает журналист Freseriek Weeda в NRC.
При этом “органические фермеры», как и все голландские фермеры, не романтики, а практики. За десятилетия они научились выжимать максимум возможностей из своего бизнеса: роботы удаляют сорняки, семена выводятся устойчивыми к болезням и вредителям. Технологии работают и здесь, просто в других рамках.
Тим Моерманс трудится семь дней в неделю. У него большая команда и 140 гектаров земли недалеко от Оосткапелле. Он выращивает зелёную фасоль, цикорий, тыквы, пшеницу, яблоки, груши, орехи. Его ферма не убыточна — но это вовсе не означает большой прибыльности. Его продукцию закупают исключительно голландские магазины, это достаточно узкий рынок сбыта.
Потому что выбор элитного «био» — это всегда вопрос денег. Если буханка органического хлеба стоит в два раза дороже обычного, её покупают только те, кто может позволить себе хлеб за 5 евро. Но для большинства простых граждан выбор чаще всего решается не в пользу «натурального», но зато дешевого.
На этом фоне государство направляет миллиарды евро на сокращение выбросов азота — и часть этих денег идёт на выкуп фермерских хозяйств.
Поколения работали на этой земле, чтобы создать то, чем она является сегодня. Годами фермеры жили в режиме постоянных изменений правил — подстраивались, выживали, перестраивали производство. И теперь им предлагают уйти. Закрыться. Продать свое хозяйство.
Это ощущается не как реформа — а как утилизация.
Людей лишают не только работы, но и дома.
Фермеры выходят на протесты: выводят тракторы в Гаагу, перекрывают магистрали, жгут покрышки… Но, к сожалению, ничего не меняется.
Уход с земли добровольный. Пока.
Фермеры заинтересованы в том, чтобы производить свои био-продукты, чтобы это можно было делать и через сто лет. Но сегодня речь идёт не о переходе, а об их полном вытеснении.
Выкуп земли пока остаётся добровольным. Но если эта мера не сработает, добровольность может закончиться. В конечном итоге фермеров могут заставить избавиться от животных.
А крестьянское хозяйство — это не только экономика. Это жизнь малых городов и деревень. Это ткань сообщества. Когда фермер уходит, уходит не только производство — уходит сама жизнь.
Пока мы обсуждаем локальные нормы, проблема остаётся глобальной. Парниковый эффект не знает границ. Пять миллионов бездомных коров в Индии при населении 1,47 миллиарда человек дают выбросы от навоза, мусора, неконтролируемого воспроизводства. Но уничтожение мелких ферм происходит в Европе, где вводятся всё более жёсткие стандарты по аммиаку для местных фермеров.
И возникает ощущение несоразмерности.
Государство выкупает у фермеров не только хозяйства — оно забирает смысл их жизни.
И вместе с этим — часть самой страны, где большая территория обрабатывается относительно небольшим числом людей.
Для семейных ферм потеря скота — это не просто убыток.
Это экономическая катастрофа, равная потере основы существования.
Когда отнимают последнее
Бюрократия живёт своей жизнью, без обратной связи. У фермеров забирают способ к существованию, у страны — людей, способных жить на земле. Молодёжь заводит кошек и собак вместо детей — та самая молодёжь, которую можно было бы вернуть в деревни, предоставляя там дешёвое жильё, если бы эти самые деревни не умирали. Власть забирает смысл существования, предлагая не решение, а уход от реальности. Если раньше с этой системой можно было мириться, то теперь у нас отнимают базовые вещи: работу, жильё, будущее, детей, говорят голландцы.
При общем европейском пространстве правила оказываются разными: фермеры во Франции и Германии живут иначе, чем в Нидерландах, где у людей забирают коров — тех самых, которых они знают по именам. Протесты закономерны: мы начинаем понимать, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Человек всегда чувствует, когда у него отнимают последнее.
Последствия уже видны: проседает доверие к государству, умирают малые хозяйства, уступая место крупным корпорациям, разрушается сельская община. Сельские жители голосуют за ультраправых — не потому что верит им, а потому что ищет альтернативу глобалистам. Люди перестают быть аполитичными, пытаясь защитить право на прежнее существование, и это становится опасным. В какой-то момент возникает простой вопрос: если тебя лишают источника дохода, если ты не можешь принять ферму в наследство от родителей, потому что у неё нет будущего, — о какой свободе предпринимательства вообще идёт речь?
Проблема выбросов азота не ограничивается границами. Можно пробовать любые решения, но они бессмысленны, если соседи действуют иначе или медленно. На маленькой территории вроде Нидерландов снижение выбросов означает снижение экономической активности — а значит, это удар по доходам всей страны. Мы зарабатываем на этой экономике, включая животноводство. Уменьшая её, государство подрывает основу существования собственных граждан.
Две трети территории — сельхозугодья. Но когда фермер уходит, его квоты на выбросы выкупает «суперфермер». В итоге фермеров меньше, а скота — больше. Климат бьёт по сельскому хозяйству, но его формируют не только голландские фермеры. Просто они оказались первыми, на ком решили навести порядок.
Сильнее всего страдают крепкие середняки — те, кто не стал корпорацией, но и не был бедняком — середняки. Они жили устойчиво, передавая фермы по наследству. После продажи хозяйства человек оказывается лишним — без навыков, востребованных на рынке, без перспектив. Будущее для него превращается в кошмар.
Правительственные планы — это не только конец части агросектора, но и удар по всей стране. Десятки миллиардов евро идут на разрушение уклада жизни — через меры, которые не решают проблему азота. Шансы достичь климатических целей к 2030 году минимальны, но цена уже понятна. На этом фоне всё чаще говорят о насекомых, водорослях и искусственном мясе как о будущем питания.
Собак выгуливать нельзя
Фермеры уходят не только потому, что не справляются. Уходят и те, у кого всё работало. Люди выгорают, смиряются. И никто до конца не понимает, почему это происходит именно так. Под этим давлением ежегодно от 20 до 30 фермеров кончают жизнь самоубийством — сельское хозяйство входит в число самых уязвимых с точки зрения депрессий профессий.
Фермер Эверт ван ден Топ из Векерома участвует в программе выкупа: «У меня смешанные чувства. Мой дед начал здесь в 1900 году, а теперь нас считают крупнейшими загрязнителями и вынуждают продавать. По крайней мере, так это ощущается». Решение для него — отсутствие преемника: сын не захотел продолжать дело отца.
Джудит, 23 года, наоборот, принимает ферму родителей: «Мы хотим показать, что мы инновационны, устойчивы, что мы заботимся о животных. Люди хотят хорошего мяса и свежих овощей — это должно откуда-то браться. Мы работаем ответственно, но власти не всегда видят это».
Главное чувство в отрасли — несправедливость и неопределённость. Фермеров делают символом загрязнения, хотя выбросы создаёт система в целом. Они не против природы — они работают вместе с ней. Но правила меняются постоянно: азот, метан, фосфаты, удобрения, содержание. Нет ответа на главный вопрос: что делать сегодня, чтобы выжить через двадцать лет.
Ограничения, тем временем, абсурдно дошли до собак. В ряде городов их уже тоже нельзя выгуливать, надо искать разрешенную зону: из-за азота в экскрементах и давления на природу. Людей лишают даже простого контакта с природой. При этом возникает простой вопрос: что наносит больший вред — собака или машина, на которой человек едет искать разрешённое место для прогулки?
В Реймерсваале обсуждают базу ДНК собак, чтобы штрафовать владельцев по анализу экскрементов. Контроль становится тотальным.
Но устойчивость не строится запретами. Она строится возможностью выбора. Люди хотят жить экологично, но часто не могут себе этого позволить. Значит, задача государства — не принуждать, а создавать условия.
А пока что сокращают не только выбросы — а тех, кто умеет жить на земле.
