Рассказ Поделиться
Внешность старика-билетера, торчавшего при входе в комнату смеха, показалась смутно знакомой. И воззрился седовласый контролер как-то уж слишком пристально, не то приветливо, не то враждебно (или тоже пригрезилось?), к тому же бормотал:
тестовый баннер под заглавное изображение
— В твоем положении не кривыми зеркалами пробавляться, а собрать мозги в кучку…
Он осведомился:
— Это вы мне?
— Кому же еще, — дерзко ответил хрыч и поправил форменную фуражку служителя парка аттракционов, обвислую и с захватанным матерчатым козырьком. Прочих посетителей рядом не наблюдалось, вне сомнения, странный тип цеплялся именно к нему.
Затевать тары-бары было неуместно и ниже достоинства, он проследовал в павильон, но, фланируя меж изогнутых амальгамных витрин и потешных фотографий на стенах, беспокойно вспоминал злые реплики нахального привратника. По окончании осмотра (экспозиция мало позабавила) вернулся к дерзкому смотрителю.
— Налюбовался? — съязвил тот. — Это и есть твоя нынешняя подлинная сущность — изломанная, уродская! Оплывшая… Самому не противно? — И явил поразительную способность проникать в чужие мысли. — Теперь по пиву? Опять по пиву! Больше нечем заняться, только по аллеям шлендрать и собутыльников искать… Меня не вовлекай, я при исполнении. А утолишь потребность в похмелке, возвращайся. Если, конечно, не струсишь и не наложишь полные штаны.
Дурное напутствие отбило желание следовать в летний ресторан и прохлаждаться под парусиновым навесом, разожгло жажду куда более опасного и непреклонного свойства — рискованного любопытства.
— О чем тарахтишь, папаша? — окоротил он наглеца и вздрогнул, услышав несусветное:
— Я тебе не папаша. Я — это ты сам… Спустя сорок пять годков… Отсчитывая с теперешнего момента.
В чертах безумца опять мелькнуло (или опять показалось?) нечто до ужаса… родное! Забрезжило: «На любимого дедушку смахивает…» Домыслить и довыстроить параллель не удалось, мастодонт брякнул:
— Да-да, я — это ты… — Старец тяжело вздохнул. Морщины глубже пролегли на аскетично иссохшем лице. — Хотя, образно говоря, ты прав: по возрасту гожусь тебе в отцы.
Оцепенев и не в силах поверить (чушь! бред! нереальность! невозможность чудовищной версии!), но предугадывая неизбежность подтверждения догадки и заранее мирясь с последующим сопоставлением, он застонал:
— Нет, нет, нет!
— Да, да, да, — безэмоционально и без грана пощады припечатал отвратительный, делавшийся от минуты к минуте более близким и неотделимым сумасшедший визави. — Я — это ты, спустя названный срок. Вот во что… в кого превратишься… Если не возьмешься за ум, — обличитель откровенно запечалился: — В твоей жизни переломный миг. Приспела пора выправлять ситуацию, а не полагать: рассосется само. Не пиво хлебать, а разгребать учиненные тобой завалы. Иначе пришкандыбаешь к катастрофе, к тому, что видишь сейчас перед глазами: на закате лет останешься без гроша, обитать придется в каморке без отопления. Одинокий, нищий, никому не нужный — такой накличешь себе финал.
Сгущался полуденный зной. Подвалило галдящее семейство — прямиком с карусели: выводок детворы, дородная их мамаша и упитанный производитель-хряк, обрыватель билетов притормозил монолог. Когда ватага скрылась в недрах увеселительного ангара, продолжил:
— Я худ как жердь, не могу позволить себе вволю поесть…
— Так пойдем… — забалаганил гуляка. — Возьму тебя на содержание.
— По пиву. Опять по пиву! — сорвался на крик подагрический дистрофик. — Ничего не делаешь для завоевания заслуженного покоя и достойной пенсии! На все неурядицы и обломы реакция одна: по пиву или водке, по хинкалям и цыпленку табака! Бабы и случайные сотрапезники, но шарахнет, уже шарахнуло: фарт и деньги кончились. Ты в долгах. Пускаешь пыль в глаза, занимаешь-перезанимаешь гигантские суммы. «Ролексы» на тебе фальшивые! Костюм от Версаче, но пятилетней давности. Распустил брюхо… Не бреешься…
— Хорош воспитывать! — очнулся и начал помаленьку приходить в себя повергнутый напором преобиднейших укоров претенциозный лузер. И перешел в наступление: — Отвали. Я тебя знать не знаю и знать не хочу. Чего катишь бочку? Ты мне, что ли, начальник? Пойду промочу горло! — хмыкнул он.
Старик схватил его за рубаху:
— Не пущу! Не хочу побираться! Не хочу прозябать на низшей ступени социальной иерархии! Не хочу жить впроголодь и в тревоге: кто и где меня похоронит или бросит на произвол. Не заслужил позора! Папа-мама меня лелеяли! Получил экселент-образование! От природы наделен ясным нетривиальным умом и карьеру начал ковать многообещающе! Я женился на очаровашке, увел ее у миллиардера, сам не верил в собственную пруху… Но я целиком от тебя завишу!
— Положим, женился я, — надменно осадил его воспрянувший предшественник. — Женился без твоего содействия и участия. И карьеру строил сам. Приложил массу усилий и стараний… Папа-мама меня лелеяли! Старик не позволил длить возражения.
— Женился я. Приложил массу изобретательности… Смешил ее до упаду! Серенады пел под окнами. Задаривал цветами! Ради нее провернул аховую комбинацию и выстроил дом с колоннами… Дворец для королевы!
— Она, дрянь, у меня его отсудила! Прошмандовка… изменила мне!
— Валяй, захнычь! — оборвал слезливую ноту демон в жалкой тужурке с нашивкой «стафф». — Плевать! На ее измену. Коли случилось — так тому и быть. Хотя всегда есть шанс неверную удержать. Она много с тобой вытерпела. Восемь лет маловразумительной жизни под одной крышей! Ты пустил отношения на самотек. Не желал прилагать усилия к сохранению брака и очага. Все сделал, чтобы охладить и отпихнуть избранницу. И на службе стал безынициативен. Дружки и загулы, вместо того чтобы ночи просиживать за квартальными отчетами, профукивал капитал в картишки. Девальвировал успех в профессии! Промотал престижную должность! С какой стати кто-то будет бороться за тебя, если сам за себя не борешься? Но давай смотреть шире. Не ставь крест на будущем. Женись по новой. Залуди бизнес.
— Я пытался! — всхорохорился атакованный слабак.
— Взбодрись! Отмежуйся от тянущих на дно пороков! Если ничего не делать, само собой ничего не произойдет! И не сваливай собственные обтрушки на фортуну и обстоятельства!
Моложавый как раз собрался этим заняться. Приготовился перечислять: аргументы, причины, поводы… Каждый вечер и каждое утро, и на протяжении бессонных ночей, и в промежутках между пьянками он список обид освежал и пополнял, переутверждал заново.
Старика было не пронять.
— Добра тебе желаю! — жестко сказал он. — Сочувствую, потому взываю! И не предлагай пива, иначе порешу этим вот компостером!
— Себе. Себе желаешь добра! — выпалил разуверившийся в собственной пригодности унылый спорщик.
— Себе тоже, — не стал отрицать двойник (можно было бы так его охарактеризовать, но очень уж разительно они отличались: один, несмотря на возраст, был опрятен и величав, другой, что помоложе, — истаскан и неухожен). Пастырь (широкого профиля ревизор!) бросал веские нелицеприятности: «Посмотри на себя! Опустившийся босяк. Вахлак! В стоптанных ботинках. Нет, лучше на меня! Я-то слежу за собой, из последних сил напрягаюсь, иначе лишусь последних крупиц самоуважения, и это окажется непоправимо, потеряю нехлебное место».
Подгребла очередная партия ленивых хохочущих праздношатаев, старик обстриг предъявленные ими купоны.
— Слишком поздно! — с надрывом исторг деклассированный пивнюк, едва отдыхающая шатия ухиляла развлекаться.
— Не смей так говорить! Встряхнись! — издал не менее зычный вопль требовательный пастырь. — У тебя впереди пятнадцать полнокровных бурных лет! Огромный резерв. Пруд пруди симпатичных, готовых стать опорой и рожать детей партнерш. Непочатое, непаханое поле инициатив в производстве! Конечно, возглавить банк с налету не получится. И фирму с международными связями сразу не раскрутишь. Но стартуй с малого. Не гнушайся черной работы. Не преступай закон. На это времени нет. Мотать лет десять или пожизненный срок нам не вытянуть. Не хочу под занавес арестантскую робу!
Из потешного отсека выплыло раскрасневшееся возбужденное семейство. Детишки корчили рожи, воспроизводили искаженные кривыми зеркалами отражения, бегали, визжали, скакали…
— Вот наглядный пример достойной, ненапрасной жизни. Неужели не прельщает? И ни капли куража, азарта, норова и самолюбия не осталось? — с надеждой обратился к своей ранней ипостаси хранитель бессмысленных забав.
— Плевать. На все плевать, — вяло отозвался потасканный молодящийся предшественник. — Даже странно, что столько протяну, думал, скопычусь раньше. Глядя на тебя, испытываю гордость. За свой крепко сколоченный неизнашиваемый костяк. На совесть сработан. Продолжу гулять, коль инсульт и инфаркт не грозят. Не задалась игра по-крупному? Так тому и быть. Стану тобой. Не хочу жену-красавицу. Не хочу ездить в «мерсе». Не хочу стяжать бабло. Встретимся в комнате смеха. Или уже на похоронах…
— В комнате смеха? На похоронах? Отлично сказано! — старик схватил его за горло. И поволок в чрево павильона.
Когда стемнело, из галереи вышел и ястребино огляделся по сторонам поджарый удалец, в нем трудно было узнать скинувшего полвека доходягу; он влачил за пиджачную шкирку обмякшее тело рыхлого толстяка, по земле царапали фальшивые «ролексы».
